Также можнож подсчитать, как безопаснее сделает ваш дом сигнализация, либо как отлично замораживание кредита может предотвратить возможность хищения индивидуальных данных. Вновь же, при достаточном количестве инфы это нетрудно.

Но сохранность также является чувством, которое основывается не на вероятностях либо математических вычислениях, а на ваших психологических реакциях на опасности и контрмеры. Вы сможете сильно опасаться терроризма или же считать, что это не то, чего же в реальности идет бояться. Вы сможете ощущать себя в большей сохранности, когда видите, что люди снимают ботинки перед металлоискателями в аэропорте, а сможете и не ощущать. Вы сможете ощущать, что подвержены высочайшему риску кражи, среднему риску быть убитым и низкому риску хищения индивидуальных данных. А ваш сосед, в подобной ситуации может ощущать, что подвержен высочайшему риску хищения индивидуальных данных, среднему риску кражи и низкому риску быть убитым.

Либо, в наиболее общем смысле, вы сможете быть в сохранности, даже когда вы этого не ощущаете. И вы сможете ощущать себя в сохранности, когда в реальности это не так. Чувство и действительность сохранности, бесспорно, соотносятся друг с ином, но они точно не являются одним и тем же. Так что лучше применять два различных слова для описания этих явлений.

Данное эссе – моя 1-ая попытка изучить чувство сохранности: откуда оно возникает, как оно проявляется, и как оно различается от действительности сохранности. Четыре дисциплины, две из которых чрезвычайно недалеко соотносятся друг с ином, могут посодействовать пролить свет на эту делему. Во-первых, это поведенческая экономика, время от времени именуемая поведенческим финансированием. Поведенческая экономика осматривает человеческие причины – эмоциональные, социальные и познавательные – и то, как они влияют на принятие экономических решений. Во-вторых, это психология принятия решений, наиболее непосредственно – теория ограниченной рациональности, которая изучает, как мы принимаем решения. Ни одна из этих дисциплин напрямую не осматривает сохранность, но обе принимают во внимание понятие риска: поведенческая экономика больше по отношению к экономическому риску, а психология принятия решений в большей ступени осматривает опасности, связанные с сохранностью. Обе дисциплины довольно досконально изъясняют различия меж чувством и сущьностью сохранности и, что наиболее главно, из чего же эти различия проистекают.

Существует также прямое исследование психологии риска. Психологи изучают восприятие риска, пытаясь узнать, когда мы преувеличиваем опасность рисков и когда придаем ей наименьшее, чем следовало бы, значение.

4-ая из относящихся к вопросцу дисциплина – это неврология. Психология сохранности чрезвычайно узко связана с тем, как мы мыслим, при этом принимаются во внимание как интеллектуальный, так и эмоциональный нюансы. За тысячелетия мозг разработал трудные механизмы, чтоб управляться с угрозами. Понимание того, как мозг работает, и в каких вариантах он дает сбой, является значимым условием понимания чувства сохранности.

Эти дисциплины многому могут научить тех, кто занимается сохранностью, работают ли эти профессионалы над сохранностью компьютерных товаров либо проводят политику государственной сохранности. И ежели эта статья покажется немножко беспорядочной, то это лишь поэтому, что я лишь начинаю разбираться в громадном количестве посвященных данной теме исследований. В неком роде я чувствую себя человеком, который собрал понемногу инфы отовсюду, и великая часть этого эссе разговаривает: «Поглядите!Разве это не интересно?А сейчас обратите внимание сюда!Разве это так же не дивно?» И где-то среди всего этого выслеживаются нити, которые связывают все совместно, уроки, которые мы можем усвоить(кроме того, что «люди странные»)и методы творения систем сохранности, которые принимают во внимание чувство сохранности, а не пренебрегают его.

Компромисс безопасности

Сохранность – это компромисс. Дальше эта мысль описывается достаточно досконально, данный принцип нужно крепко усвоить для понимания психологии сохранности. Безусловной сохранности не существует, и определенная ступень сохранности постоянно предполагает некоторые компромиссы.

Сохранность стоит средств, но кроме этого за нее приходится расплачиваться временем, удобствами, способностями, волей и так дальше. Маловажно, приходится ли ради доборной сохранности поступиться удобством и непрерывно носить ключи в кармашке и раскрывать замок каждый разов, когда вы желаете попасть домой, либо поступиться временем и затратами на обыск каждого пассажира ради доп мер сохранности против определенного рода авиатерроризма – любые меры по сохранности соединены с компромиссами.

Я помню, как спустя несколько недель опосля катастрофы 11 сентября репортер спросил меня: «Что мы можем сделать, что это не повторилось опять?» «Это проще обычного, – ответил я, – нужно воспретить любые полеты».

Таковой компромисс настолько категоричен, что мы как сообщество никогда на него не пойдем. Но спустя несколько часов опосля тех террористических атак конкретно это мы и сделали. Когда мы не знали масштабов атаки и плана террористов, принуждение к высадке каждого самолета было полностью мудрым компромиссом. И даже сейчас, спустя годы, я не слышал, чтоб кто-нибудь осуждал это решение.

Вздорно осматривать сохранность лишь только с точки зрения эффективности. «Как это отлично против опасности?» – некорректно сформулированный вопросец. Правильнее было бы спросить: «Это приемлемый компромисс?». Бронежилеты чрезвычайно эффективны и непревзойденно оберегают от пуль. Но для большинства из нас, живущих в условно безопасных индустриализованных странах с развитой законодательной системой, ношение бронежилета не является применимым компромиссом. Доборная сохранность этого не стоит: не стоит издержек, дискомфорта и вздорного наружного вида. Но стоит переместиться в иную часть света, и это может показаться применимым компромиссом.

Мы идем на компромиссы ради сохранности, великие либо малые, каждый день. Мы идем на их, когда решаем запереть дверь днем, когда избираем маршрут поездки и когда решаем, стоит ли оплатить за что-то чеком, кредитной карточкой либо наличными. Компромиссы - нередко не единый фактор принятия решений, но они являются способствующим фактором. Великую часть медли мы даже не понимаем этого. Мы идем на компромиссы в области сохранности интуитивно.

Этот интуитивный выбор более главен для жизни на данной планете. Каждое живое существо следует на компромиссы в области сохранности, в большинстве случаев, как представитель вида – эволюционирует в одном направлении, а не в ином, – но также как отдельная особь. Представьте зайчика, который посиживает в поле и поедает клевер. Неожиданно он подмечает лису. Ему необходимо принять решение, чем же стоит поступиться: остаться на месте либо бегать?Те зайчики, которым такие решения удаются лучше, будут жить и плодиться, тогда как иным предначертано быть съеденными либо помирать с голоду. Это значит, что как удачный на планете вид, люди, обязано быть, чрезвычайно преуспели в принятии решений условно компромиссов в области сохранности.

И, тем не наименее, создается воспоминание, что мы фактически не способны на правильные решения в данной области. Мы постоянно все ошибочно разумеем. Мы преувеличиваем одни опасности, тогда как приуменьшаем значение иных. Мы увеличиваем одни расходы, в то время как минимизируем иные. Даже обыкновенные компромиссы мы опять и опять расцениваем ошибочно. Ежели бы пришелец с иной планеты, руководствующийся лишь логикой, стал учить человеческое поведение в контексте сохранности, мы бы ему показались очень глупыми.

Правда состоит в том, что нам не так уж плохо удаются решения в области сохранности. Мы довольно превосходно приспособлены к тому, чтоб иметь дело со средой сохранности, отличительной для предков современного жителя нашей планеты, живших маленькими семейными группами на плоскогорьях Восточной Африки. Дело в том, что Нью-Йорк 2007 года различается от Кении за 100 000 лет до нашей эпохи. Таковым образом, наше чувство сохранности расползается с сущьностью сохранности, и мы все расцениваем ошибочно.

Существует несколько определенных качеств, которые могут быть оценены ошибочно при принятии компромиссных решений в области сохранности. К примеру:

Ступень серьезности риска.

Возможность серьезности риска.

Размер издержек.

Эффективность контрмер, снижающих возможность риска.

Возможность адекватного сравнения рисков и издержек.

Чем больше ваше чувство этих 5 качеств расползается с сущьностью, тем меньше ваша придумываемый компромисс будет подходить реальности. Ежели вы считаете, что риск еще серьезнее, чем он есть на самом деле, то на убавление риска вы затратите больше, чем необходимо. Ежели вы по какой-либо причине мыслите, что риск существует, но он дотрагивается лишь иных жителей нашей планеты, ваши издержки будут недостающими. Ежели вы переоцените стоимость контрмер, то возможность применить их в необходимое время мала, а ежели вы переоцените эффективность контрмер, вы, быстрее всего, примените их тогда, когда в этом нет необходимости. Ежели вы неточно определите суть компромисса, вы не можете верно сбалансировать издержки и эффективность контрмер.

Почти все из этого можнож отнести на счет обычный неосведомленности. Ежели вы мыслите, что уровень убийств в вашем городке сочиняет десятую часть от реального, то возможно вы примите неадекватное решение по сохранности. Но величайший энтузиазм представляет расхождение меж восприятием и сущьностью, которое не может быть объяснено так просто. Почему даже ежели кто-то знает, что в авто катастрофах раз в год гибнет 40 000 людей лишь в США, а в самолетах гибнут только сотки по всему миру, то этот людей больше опасается самолетов, а не каров?Почему, когда от отравления едой раз в год гибнет 5000 людей, а катастрофа 11 сентября унесла жизни 2 973 людей, при том, что это действие не повторялось, мы расходуем 10-ки млрд баксов в год(даже не считая операций в Ираке и Афганистане)на охрану от терроризма, в то время как бюджет организации по контролю за продуктами кормления и лекарствами всего 1,9 млрд баксов?

Точка зрения, которую я отстаиваю, состоит в том, что эти нелогичные компромиссы могут быть объяснены с поддержкою психологии. Нечто в том, как работает наш мозг, принуждает нас больше опасаться полетов, чем поездок на машине и принуждает расходовать средства, время и иные средства на предотвращение опасности терроризма, а не на предотвращение отравлений едой. Наиболее того, эти кажущиеся нелогичными решения имеют под собой эволюционную базу: они сослужили превосходную службу нашему виду в прошедшем. Осмысление этих нелогичных компромиссов, а также того, почему они есть и почему они подводят нас на данный момент, значительно для понимания того, как мы принимаем решения в области сохранности. Это нужно, чтоб понять, почему, являясь очень удачным видом на планете, мы идем на такие безвыгодные компромиссы в области сохранности.

Общепринятые взоры на риск

В большинстве случаев, когда восприятие сохранности не совпадает с сущьностью сохранности, это происходит поэтому, что восприятие риска не совпадает с сущьностью риска. Мы волнуемся не о тех вещах, уделяя внимание незначимым угрозам и не придавая подабающего значения наиболее опасным. Мы ошибочно расцениваем масштабы разных угроз. Почти все из этих случаев могут быть отнесены на счет нехватки инфы либо нехороших подсчетов, но существует ряд главных ошибок, которые мы дозволяем опять и опять.

В собственной книжке «За пределами страха»( Beyond Fear)я отметил последующие 5:

Люди преомнажают производящие мощное воспоминание опасности и приуменьшают значение обыденных.

У жителей нашей планеты появляются трудности в оценке рисков во всем, что выходит за рамки обыденного положения вещей.

Персонифицированные опасности числятся наиболее опасными, чем неизвестные.

Люди недооценивают опасности, на которые идут без помощи других, и переоценивают те, которые не могут контролировать.

И, в конце концов, люди переоценивают опасности, которые у всех на слуху и являются объектом публичного внимания.

У Дэвида Ропейка и Джорджа Грея есть наиболее длиннющий перечень в книжке «Риск: Управление для принятия решений о том, что вправду безопасно и что представляет опасность в окружающем мире»(Risk: A Practical Guide for Deciding What’s Really Safe and What’s Really Dangerous in the World Around You):

Большая часть жителей нашей планеты наиболее беспокоены рисками, которые являются для их новенькими, чем теми, с которыми они теснее свыклись за некое время. Летом 1999 года обитатели Нью-Йорка больше всего боялись энцефалита, переносимого москитами – ранее эта инфекция на местности США никогда не наблюдалась. К лету 2001 года, желая были записанно больше случаев проявления инфекции, и несколько жителей нашей планеты заболели, ужас уменьшился. Риск все еще существовал, но обитатели Нью-Йорка теснее свыклись с ним. Их знакомство с сиим риском посодействовало им посмотреть на него по-другому.

Большая часть жителей нашей планеты меньше боятся природных рисков, чем рисков, провоцируемых человеком. Почти все люди больше опасаются радиации от захоронения ядерных отходов либо от сотовых телефонов, чем солнечной радиации, которая представляет собой великую опасность.

Большая часть жителей нашей планеты меньше боятся рисков, которые они избирают без помощи других, чем тех, которые им набиваются. Курильщики меньше опасаются ущерба от курения, чем асбеста либо иного загрязнения воздуха на их рабочем месте, так как у их в этом случае фактически нет выбора.

Большая часть жителей нашей планеты меньше боятся рисков, ежели с этими рисками связаны еще и некие выгоды. Люди рискуют погибнуть либо покалечиться при землетрясении, когда живут в Сан-Франциско либо в Лос-Анджелесе, поэтому что им нравится там жить либо поэтому что они могут отыскать там работу.

Большая часть жителей нашей планеты больше боятся рисков, в итоге которых они могут умереть необыкновенно страшной гибелью(к примеру, быть съеденными акулой), чем тех, в итоге которых они могут умереть наименее драматично(к примеру, хвори сердца – убийца номер один в Америке).

Большая часть жителей нашей планеты меньше боятся рисков, над которыми они ощущают некий контроль(к примеру, вождение), и больше боятся рисков, которые они не контролируют(к примеру, полет на самолете либо сидение в салоне в качестве пассажира, когда ведет кто-то иной).

Большая часть жителей нашей планеты меньше боятся рисков, исходящих от жителей нашей планеты, мест, компаний, правительств, которым они доверяют, и больше опасаются рисков, которые соединены с источниками, которым они не доверяют. Представьте, что вам предложили два стакана прозрачной воды. Вам необходимо опьянеть один из их. 1-ый вам дает знаменитый телеведущий. 2-ой – хим компания. Большая часть жителей нашей планеты опьянеет то, что дает водящий, желая у их нет никаких данных условно того, что же конкретно в этих стаканах.

Мы больше опасаемся угроз, о которых мы больше знаем, и меньше опасаемся тех рисков, о которых мы наименее осведомлены. Осенью 2001 года осведомленность о терроризме была так полной, что ужас был просто бешеным, тогда как ужас уличных правонарушений, глобального конфигурации климата и иных угроз был низким. Не поэтому, что эти опасности пропали, а поэтому что уровень осведомленности о их свалился.

Мы еще больше опасаемся рисков с высочайшим уровнем неопределенности, и еще меньше опасаемся, ежели уровень неопределенности маленький, что изъясняет, почему мы с беспокойством встречаем все новейшие технологии.

Взрослые больше опасаются за собственных деток, чем за себя. Большая часть жителей нашей планеты опасается асбеста в школах собственных деток больше, чем асбеста в собственном рабочем помещении.

Как верховодило, мы больше опасаемся угрозы, которая затрагивает нас собственно, чем угрозы, которая грозит иным. Граждане США меньше опасались терроризма до 11 сентября 2001 года, поэтому что америкосы, которые подвергались террористическим атакам, фактически все находились за территорией США. Но неожиданно, 11 сентября, риск терроризма стал собственным. Когда такое приключается, растет ужас, даже ежели статистическая возможность риска очень малюсенька.

Иные творцы приводят эти и схожие нюансы – они указаны в Таблице.

При просмотре Таблицы 1 возникает воспоминание, что почти все представления о рисках полностью обоснованы. На это есть две предпосылки. Во-первых, восприятие рисков глубоко укоренилось у нас в мозгу – это итог миллионов лет эволюции. И, во-вторых, наше восприятие рисков, в общем, довольно четкое – оно позволило нам выживать и создавать потомство на протяжении этих миллионов лет.



Причина неверного восприятия идущих в ногу со временем рисков кроется в том, что скорость происхождения новейших ситуаций опережает скорость процесса эволюции – это ситуации, которые есть в мире 2007 года, но которых не было за 100 000 лет до нашей эпохи. Как белка, чьи навыки ухода от хищников не выручают ее от того, чтоб быть сбитой машинкой, либо североамериканский голубь, которого эволюция подготовила к тому, чтоб выжить при встрече с ястребом, но не с ружьем охотника, так и наши естественные возможности охраны от угроз могут подвести нас при столкновении с таковыми явлениями как современное человеческое сообщество, технологии и средства массовой инфы. И ужаснее того, эти возможности могут умышленно блокироваться иными людьми – политиками, рекламщиками и так дальше – то есть теми, кто эксплуатирует сбои наших природных возможностей в собственных целях.

Чтоб понять все это, мы обязаны разобраться в том, как работает наш мозг.

Риск и мозг

Человечий мозг – это дивный орган, но в нем много беспорядочного. Из-за того, что он развивался на протяжении миллионов лет, почти все процессы и функции быстрее хаотично переплетены, чем логически организованы. Некие процессы оптимизированы лишь для определенного рода ситуаций, а иные не работают так превосходно, как могли бы. Некие функции дублируются, а кое-какие мозговые процессы даже вступают в конфликт.

Оценка и реакция на риск является одной из более главных вещей, с которыми имеет дело живое существо, и за это отвечает более примитивная часть мозга. Это миндалевидное тело: оно размещено прямо над стволовой долею мозга – то, что именуют средней височной частей. Миндалевидное тело отвечает за обработку базисных чувств, которые запускаются сенсорными сигналами – такие как гнев, избегание, защитное поведение и ужас. Это старая часть мозга, по всей видимости, она развилась еще у ранешних рыб. Когда животное(ящерица, птица, млекопитающее, даже вы)слышит, видит либо ощущает что-либо потенциально опасное, миндалевидное тело реагирует безотлагательно. Конкретно оно является предпосылкой выброса адреналина и иных гормонов в кровь, что провоцирует реакцию борьбы либо бегства, увеличивая силу и частоту сердечного ритма, напряжение мускул и принуждая ладошки потеть.

Этот механизм непревзойденно работает, ежели вы – ящерица либо лев. Вам нужна прыткая реакция: чем прытче вы сможете увидеть опасность и убежать от нее либо противостоять ей, тем наиболее возможно, что вы выживете и оставите потомство.

Но мир наиболее труден. Некие пугающие вещи в реальности не так опасны, как кажутся, с иными же лучше оставаться испуганным, чтоб выработать наиболее выгодную будущую реакцию. Это значит, эволюционным превосходством является возможность придержать рефлексивную реакцию борьбы либо бегства, чтоб сделать наиболее четкий анализ ситуации и способов выхода из нее.

У нас, жителей нашей планеты, абсолютно иной метод анализа риска. Это наиболее продвинутая часть головного мозга, которая в масштабах эволюции развилась совершенно не так давно, и находится лишь у млекопитающих. Она отвечает за интеллект и аналитику. Она может рассуждать. Она может избирать компромиссы с наиболее тонкими аспектами. Но с иной стороны она еще медлительнее работает.

Таковым образом, нарисовалась 1-ая основательная неувязка: у нас две системы, которые реагируют на риск: примитивная интуитивная система и наиболее продвинутая аналитическая система, и они работают параллельно. Новейшей системе довольно трудно противиться миндалевидному телу.

В собственной книжке «Обширно открытое сознание»(Mind Wide Open)Стивен Джонсон упоминает вариант, когда он со собственной супругой жил в квартире, и великое окно неожиданно раскрылось во время урагана. В тот момент он стоял рядом с окном и услышал свист ветра перед тем, как окно раскрылось. Ему подфартило – маленький шаг в сторону, и он был бы мертв, но этот звук так и не оставил его в покое:

«Но со медли этого июньского урагана у меня возник новейший ужас – звук ветра, свистящий в щели окна. Сейчас я знаю, что окно раскрылось поэтому, что оно было плохо вставлено… Я безусловно уверен, что окна, которые у нас на данный момент, вставлены нормально, и я доверяю нашему правящему, когда он разговаривает, что окна спроектированы таковым образом, что могут выдерживать ветры ураганной силы. В течение 5 лет, прошедших с того июня, мы пережили 10-ки ураганов с порывами ветра, сопоставимыми с тем, что выбил то окно, и наши новейшие окна ни разу нас не подвели.

Я знаю все эти факты, и тем не наименее, когда начинается ветер, и я слышу его свист, то я ощущаю, как поднимается уровень адреналина… Часть моего мозга – та часть, которая более недалека моему естеству, часть, у которой есть воззрение о мире и которая решает, как разумно действовать в согласовании с сиим воззрением, знает, что окна безопасны… Но иная часть моего мозга каждый разов желает забаррикадироваться в ванной».

Существует резонная причина, почему эволюция спроектировала наш мозг таковым образом. Ежели вы – высший примат, живущий в тропических зарослях, и на вас напал лев, нужно, чтоб вы развили ужас перед львами на всю жизнь, либо, по последней мере, чтоб испытывали ужас перед львами в большей ступени, чем перед иными животными, которые на вас не атаковали. С точки зрения соотношения риска и сохранности, это оправданный компромисс, на которую следует мозг, и, ежели задуматься, это ничем не различается от выработки организмом антител против, скажем, ветрянки опосля единичного инфецирования. В обоих вариантах тело разговаривает: «Это вышло один разов, означает, это может произойти опять. И когда это произойдет, я буду готово». В мире, в котором количество угроз ограничено, где есть лишь несколько хворей и хищников, которые могут повлиять на маленький участок земли, занятый племенем, это работает.

К раскаянию, система мозга, отвечающая за ужас, не действует тем же образом, что и иммунная система организма. В то время как тело может произвести антитела к соткам хворей, и эти антитела могут циркулировать в крови, ждя повторной атаки той же хвори, мозгу тяжело управляться с обилием страхов, провождающих жителя нашей планеты всю жизнь.

Все это соединено с функционированием миндалевидного тела. 2-ой основательной неувязкой является то, что аналитическая система так нова в эволюционном смысле, что она еще не отшлифована. У психолога Дэниэла Гилберта есть хорошая цитата, иллюстрирующая эту мысль:

«Мозг – это великолепно спроектированная машинка для решения заморочек, которая непрерывно сканирует окружающее на предмет явлений, которых в данный момент необходимо недопустить. Конкретно сиим мозг и занимался несколько сот миллионов лет, и потом, всего несколько миллионов лет назад мозг млекопитающих выучился новенькому приему: предвещать место и время угроз до того, как они произойдут.

Наша способность избегать того, что еще не вышло, является одной из более удивительных инноваций мозга – без нее у нас не было бы зубных щеток и фондов пенсионного скопления. Но эта инновация все еще на ранешней стадии развития. Программа, которая дозволяет нам реагировать на конкретные угрозы, является старой и надежной, но доборная «утилита» к ней, дозволяющая нам реагировать на опасности, которые могут показаться в необозримом будущем, находится в стадии «бета-тестирования».

Почти все из того, о чем я пишу в последующих разделах, является образцом того, как эти новейшие доли все осмысливают ошибочно.

И это дотрагивается не лишь рисков. Люди – не компы. Мы не расцениваем компромиссы в области сохранности с точки зрения арифметики, изучая условные вероятности разных действий. Заместо этого у нас есть готовые рецепты, общие установки, стереотипы и предпочтения – все это величается эвристикой. Эвристика влияет на то, что мы мыслим по предлогу рисков, как мы расцениваем возможность будущих действий, как мы расцениваем издержки, и как мы идем на компромиссы. У нас есть методы нахождения ответов, недалёких к хорошим, при условии ограниченных познавательных способностей. Это превосходно описано у Дона Норманна, в его примечательном эссе «Быть Аналоговым»(Being Analog).

Дэниел Канеман, который получил Нобелевскую премию по экономике за исследования в данной области, разговаривает о том, что у жителей нашей планеты есть две познавательные системы – интуитивная и мудрая:

«Операции первой системы традиционно прыткие, автоматические, не требующие усилий, ассоциативные, имплицитные(не подверженные интроспекции)и часто эмоционально окрашенные. Не считая того, они управляются повадками, потому их трудно контролировать либо поменять. Операции 2-ой системы наиболее медлительные и поочередные, они требуют усилий, наиболее подвержены сознательному наблюдению и намеренному контролю. Они также характеризуются условной гибкостью и потенциально могут покоряться правилам».

Когда вы будете читать о эвристических способах, описанной ниже, вы можете понять эволюционные предпосылки их существования. И большая часть из их все еще чрезвычайно полезны. Неувязка в том, что они могут подвести нас, необыкновенно в контексте современного сообщества. Наша соц и технологическая эволюция в веской ступени обогнала нашу эволюцию как вида, и наш мозг работает по эвристическим правилам, которые больше подходят для жизни в маленьких первобытных семейных группах.

И когда эти эвристические способы подводят нас, наше восприятие сохранности расползается с сущьностью сохранности.

P.S. занимателен ли этот материал?стоит ли развивать эту тему?( от модератора)

-Какие основания были у него покончить с собой?А ведь для того, чтоб жить, необходимы наиболее значительные основания, чем для того, чтоб умереть.(Антуан де Ривароль)